Жизнь в интернате шла по четкому расписанию, словно в солдатской казарме. Сказывались привычки и уровень солдафонов-воспитателей. А они ведь, действительно, ничего не знали, кроме армейской муштры. О духовном уровне их и говорить не приходилось. Немало воспитанников писали, читали не в пример грамотней своих «учителей», а дети развитые, много читавшие, со способностями к иностранным языкам, музыке, живописи, естественно, вызывали раздражение и злобу у воспитателей. Ограниченные люди всегда ненавидят культурных и образованных.
Были и особо одаренные дети, один мальчик Игорь Москалев прекрасно рисовал. Он занимался некоторое время в изостудии в Москве, а потом оказался в интернате. Привыкнуть к новой жизни никак не мог. Мучился, страдал, тосковал по родителям. Впрочем, здесь мучились все дети. Ему разрешали рисовать красками только по большим пролетарским праздникам и то после того, как он напишет на красном кумаче всякие дурацкие лозунги вроде: «Сталин — великий вождь трудового народа» или: «Спасибо Сталину за наше счастливое детство». Последний лозунг особенно «подходил» к детям врагов народа. Им было за что «благодарить» вождя. Но талант Игоря удивлял всех ребят. Он писал прекрасные портреты воспитанников и воспитателей. Последние никогда им не показывал, ибо умел схватывать все человеческие пороки. Дети у него выходили удивительными. Яркие индивидуальности, характеры, настроения... Вернисажи устраивались в лесу, подальше от глаз интернатских солдафонов и Мартынова.
Маша Тютчева великолепно играла на фортепьяно. Она сочиняла музыку. В интернате, конечно, не было музыкальных инструментов, если не считать старого расстроенного рояля, стоявшего в школе. Маша сама настраивала его и играла в свободное время, которого было мало. Немного легче становилось летом, когда заканчивались покосы и уборка сена.
Володя Оболенский подружился с Машей и Игорем и часто слушал Машину игру, и вспомнил дом, и маму, и ее подругу — тетю Лизу — Елизавету Мордкину, дочь известного балетного танцора Мордкина, вдову штабс-капитана Цветковского, расстрелянного большевиками в Москве, в бывшем Алексеевском юнкерском училище, только за то, что он был офицером. Тетя Лиза учила Володю французскому языку и скоро стала как член семьи.
Маша Тютчева очень нравилась Володе, он «почти влюбился» в нее, хоть был младше на два года. Историю ее появления в интернате окутывала тайна, известно было лишь, что она какая-то дальняя родственница по отцу русского поэта Тютчева. Белокурая, голубоглазая с тоненькой талией и прекрасными чертами лица славянского типа, Маша имела хороший добрый нрав и задумчивую улыбку, немного грустную... и нежную. Как ей удалось сохранить все это в сталинском аду в Мещере? Часто думал Володя. Маша и Игорь сделались особенно близкими его друзьями. И много позже, став взрослыми, он пытался найти их, разбросанных по свету немилосердной судьбой. Но так и не нашел. Они словно канули в вечность, в небытие... или улетели на другую планету... А, возможно, погибли в этой жестокой стране, где уже давно человек человеку не друг и не брат. Эта потеря всю жизнь терзала Володю.
Но вернемся к будням специнтерната. Подъем начинался рано, в шесть утра. Спали в двух бараках, мальчики в одном, девочки — в другом. Зимой, в лунные морозные ночи на опушку леса выходили голодные волки и выли на луну. Зрелище было впечатляющее. Зарядка проходила почти всегда на улице, за исключением, когда на дворе стоял 20—30 градусный мороз. Потом все шли в столовую. На завтрак давали какую-нибудь жидкую кашицу на воде, кусок черного хлеба и жидкий чай без сахара. Что такое белый хлеб и масло, дети давным-давно забыли. После завтрака перед занятиями проходила обязательная линейка. На ней обычно Мартынов произносил речь, сводившуюся к тому, что дети должны благодарить Сталина и советскую власть, поскольку их тут, дармоедов, кормят, и они не отвечают за своих отцов — врагов народа.
Далее шли занятия. За полученные двойки — целый день не давали пищи. В два часа дня наступал обед. Суп или щи варили на воде, но больше клали картошки и капусты. На второе — пустая картошка с солеными огурцами или каша без ничего, даже без растительного масла. Кстати сказать, овощи воспитанники заготавливали себе сами. Сажали и выращивали картошку, капусту, морковь, лук. На сельхозработы уходило все лето и часть осени. Собранными овощами, политыми детским потом, пользовались и воспитатели, и Мартынов. Хотя они имели собственные огороды и скотину, это не мешало им обирать детей. Воровали все, что могли... И продукты: масло, мясо, сахар, которых дети не видели, и одежду. А голодные, часто больные, ободранные дети бегали по интернату в поисках съестного. Они никогда не наедались досыта. Так Сталин и большевики расправлялись с ни в чем неповинными детьми. Их система не отличалась от обыкновенного фашизма. А потому и прокляты они своим же народом и их жертвами.
После обеда обычно начиналась трудовая повинность. С трех до семи вечера. Дети работали до седьмого пота, на скотном дворе, в землянках-овощехранилищах, скалывали лед, убирали снег, летом косили траву для скота интернатского (четыре лошади) и скота воспитательского (десять коров, восемь коз, десять овец). Косьба начиналась на рассвете с четырех и до восьми утра, и с четырех и до восьми вечера. Итого, полный восьмичасовой рабочий день. Тюремщики умело использовали детский труд. Наверное, это тоже было нужно для «всемирной победы коммунизма». В семь все шли на ужин. То же «меню»: кусок черного хлеба, каша или картошка, жидкий морковный чай. Выходило, что дети сами добывали свой хлеб в поте лица в большевистском раю.
С восьми до десяти дети учили уроки. В двадцать два ноль-ноль — отбой и сон.
Мещера летом
Так и шла жизнь в этом специнтернате для детей врагов народа. Изо дня в день одно и то же. Вокруг, правда, раскинулись леса и поля, уникальные по своему происхождению озера и реки. В некоторых озерах, как в Белом озере, прозрачная вода отражала дно, а в Черном была черная и густая, как деготь, и там водились жирные караси. Природа изумляла своей девственностью и красотой. Мещеру хорошо описал К. Паустовский, но он, скорее всего и предположить не мог, что этот очаровательный край можно превратить в тюрьму для детей.
1970 год — черное время брежневского застоя. Все советское искусство верой и правдой занималось политической проституцией и служило, словно дворовая собака, у богатого хозяина коммунистической олигархии. Одной из цитаделей советского театра являлся театр Советской Армии Министерства обороны на площади Коммуны. Огромное помпезное здание — символ сталинской паранойи — удивляло своей нелепой архитектурной планировкой — до сих пор невозможно до конца определить, что это за строение и в чем его функциональное предназначение — это и музей, и колоссальный пантеон, и памятник-символ вооруженных сил империи зла с архитектурным ансамблем сталинского псевдоампира. Масштабы и идея «грандиоза» подавляли человека, когда он попадал туда. Он, словно мышонок, оказывался в неведомом царстве, где на каждом шагу мог заблудиться. Большой зрительный зал напоминал амфитеатр и трибуны стадиона, обитых красным плюшем, а сцена походила на арену гладиаторов. Она была так велика и помпезна, что туда запросто въезжали танки и пушки, и могла поместиться целиком и кавалерия Буденного. Малый же зал выглядел, как репетиционное помещение, и слегка напоминал эстраду в Парке культуры. В большом зале находилась и небезызвестная сталинская ложа. Она была так хитро обустроена, что зритель практически к ней не имел доступа. К ней примыкало свое изолированное фойе, и персональный лифт спускал в особое, никому неведомое помещение, где Сталин со своими избранными «соратниками» отдыхал, попивал чай и всякие другие напитки, когда приезжал в театр. Старожилы ЦТСА рассказывали, что в театральном комплексе было столько потайных комнат, помещений и подземных сооружений, что никто толком о них не знал. Поэтому сие строение можно было еще назвать и лабиринтом.
Расцвет театра пришелся на период, когда им руководил Алексей Дмитриевич Попов — выдающийся режиссер, ученик Станиславского, блестящий мастер сцены. Он сумел создать подлинную славу театру не столько помпезными советскими верноподданническими спектаклями, сколько классикой. Он успел получить все чины и звания и все сталинские премии, хотя к этому не стремился, и воспитать свою школу режиссеров в ГИТИСе, где он долго возглавлял кафедру режиссуры. Человек он был мудрый, добрый и необычайно одаренная личность. Володе в своей жизни удалось общаться с ним один раз, когда он хотел поступить на режиссерский факультет и был у него на собеседовании.
В 1970 году судьба близко свела Володю с его семьей и домашними, когда не было его уже в живых. Андрей Попов — этот изумительный и великий актер — вырос в театре — его воспитывал отец и театр. Алексей Дмитриевич был строг с сыном, о чем Володе рассказывала матушка Андрея Анна Александровна. Да и сам он признавался в этом.
Алексей Дмитриевич за годы своей работы в театре сумел создать подлинную атмосферу творчества, воспитать вкус, выстроить интересный репертуар, помочь актерам в их профессионализации, в становлении мастерства и таланта, вырастить немало «звезд» и заработать славу и признание театру. За что и был наказан, по принципу «не делай добра, не получишь зла», то есть изгнан из театра этими же актерами и советской властью. После его смерти все деятели театра Советской Армии многократно клялись в верности и любви А.Д. Попову, устраивали юбилейные торжества, а советские властители учредили даже золотую и серебряную медаль А.Д. Попова, которой стали награждать военно-патриотические спектакли.
Как известно, фарисеи и лицемеры искушали еще Христа, но советские фарисеи превзошли всех. Вот в этот гнусный театр и пришел однажды Володя весной 1970 года, когда, став уже молодым драматургом, пройдя множество перипетий на пути к драматургии, проучился в литературной студии по семинару Арбузова, поучаствовал в массе всевозможных бессмысленных семинаров и совещаний молодых писателей, проводимых Министерством культуры и Союзом писателей. Удостоен был «чести» получить лауреатский диплом театрального фестиваля к 50-летию ВЛКСМ за свою первую пьесу, поставленную в Московском театре «Жаворонок» и решил, что пора ему начать «творить» в солидном театре. По молодости лет не знал он тогда, в какой кошмарный большевистский вертеп попадет. Андрей Алексеевич Попов, в тот период уже маститый и народный артист, возглавлял театр и как главный режиссер. Это было нужно не ему, а лживой советской системе, он по их легенде должен был продолжать дело отца.
Сам Андрей Попов не любил режиссуру, ничего в ней не понимал и занимался ею скорее из-под палки, а был великий и талантливый актер от бога. Володя принес ему свою новую пьесу «Испытание». По тем временам это была слишком острая социально-политическая тема, которая вряд ли могла пройти цензуру. Именно этим и понравилась Попову пьеса, и он пригласил автора на беседу сначала в театр, потом домой. Андрей Попов в душе был бунтовщик, и все время искал драматургию, которая помогла бы ему выразить протест через классику и некоторые современные произведения или, скажем, через известную пьесу Леонида Андреева «Тот, кто получает пощечины», каковую у нас в стране никогда не ставили, и поставил ее первым Андрей Попов вместе с М. Кнебель, сыграв в ней блестяще главную роль. Конечно, в то время свой протест на сцене можно было выражать иносказательно и часто эзоповым языком. Театр, в основном, стремился создавать военно-патриотическую клюкву, и на сцене ее было предостаточно. Но одновременно с этим шли и такие спектакли, как «Яков Богомолов» и великолепная работа Андрея Попова и Леонида Хейфеца (режиссера-постановщика) «Смерть Иоанна Грозного».
Андрей Попов в роли Иоанна Грозного, театр Советской Армии, 1965
На протяжении ряда лет Володя много раз смотрел этот спектакль, и он всегда поражал его заново грандиозностью таланта всей постановки, но главной фигурой спектакля являлся Андрей Попов — он играл Грозного. Многие его роли в театре и кино известны зрителям, описаны и оценены критиками, но не было за всю историю советского театра последних пятидесяти лет столь выдающейся работы на сцене, как образ Ивана Грозного в исполнении Андрея Попова. Его Иван Грозный мог достойно войти в анналы истории мирового театра, а сам спектакль, несмотря на его, казалось бы, историческую достоверность, являл собой вызов и протест «развитому социализму» и коммунизму — строю жестокому и тоталитарному. Именно за этот спектакль и ненавидели все партбоссы и партократы, чиновные советские крысы и шавки из Министерства культуры. ГлавПУР — сие мощное идеологическое ведомство Министерства обороны долго и упорно боролось за закрытие спектакля, но ничего поделать не смогло, благо в защиту вступилась общественность и вся творческая интеллигенция, но самый главный аргумент, к которому апеллировали постановщики — историчность спектакля, отдаленная эпоха царствования Иоанна Грозного. В отместку этот спектакль, в отличие от многих слабых и бездарных работ даже провинциальных убогих театров, отснятых телевидением на пленку, «Смерть Иоанна Грозного» в ЦТСА в постановке Л. Хейфеца с Поповым в главной роли, запечатлен на пленку для истории и народа не был умышленно. Это преступление партократии остается на совести и бывшего тогда председателя Гостелерадио Лапина, верного брежневского холуя.
Настоящее знакомство Володи с Андреем Поповым произошло в мае 1970 г. в его доме на Смоленской набережной. Дом принадлежал Министерству обороны. Здесь жили генералы и всякие высокие чины. Здание копировало высотный дом на площади Восстания, может быть, чуть поменьше. Очень приветливо встретила Володю матушка Андрея Попова Анна Александровна. Сын задерживался в театре. Просил его подождать. Анна Александровна пригласила в гостиную, и они стали беседовать о жизни, о театре. Она участливо расспросила Володю о его близких, о работе, о планах, а он попросил рассказать об Алексее Дмитриевиче — ее муже, с которым встречался. И она поведала об их жизни в дореволюционной Костроме в провинции, быте и нравах того времени, об увлечении Алешей театром, о том, как Алеша примкнул к студенческому бунту и генерал-губернатор Костромы выслал их из пределов губернии, о Художественном театре в Москве и о 1 и 2 студиях МХАТа. Анна Александровна своей добротой и сердечностью вызывала доверие и симпатию. Володя поделился с ней историей своей нелегкой жизни, описал сюжет пьесы. «Почему вы пришли именно к Андрюше? — спросила она, — ведь в Москве много всяческих режиссеров». — «Мне показалось, что ваш сын человек добрый, умный, и я очень люблю его как актера», — ответил тот. — «Да, голубчик, вы правы, вот только тяжко ему в театре. Отца признавали все. Он для них являлся непререкаемым авторитетом, а Андрюша рос со многими детьми актеров вместе, и сейчас он главный режиссер над ними. По какому такому праву? Вот многие и завидуют. Вы только Андрюше об этом не говорите, он расстраивается». С этого момента они подружились с Анной Александровной и так и сохранили свои отношения до самой ее кончины. За разговором не услышали, как хлопнула входная дверь. Старушка засуетилась, ринулась в кабинет и принесла сыну теплые шлепанцы, хотя на улице было +20.
Володю пригласили в кабинет Попова, где было много книг, стояла старинная александровская мебель, висели фотографии известных актеров и портреты отца. Они стали говорить о пьесе, о том, как сделать, чтобы ПУР дал свое разрешение на репетиции. А в те годы ни одна пьеса, ни в одном театре страны не могла репетироваться без ГлавЛИТа и цензуры. В дверь осторожно постучали. Это Анна Александровна приглашала всех к столу. Столовая являла собой большую светлую комнату, старинный резной дубовый буфет не только украшал ее, но и напоминал флагманский корабль. Он как бы возглавлял всю меблировку. Круглый стол, накрытый белой скатертью, стоял посредине. На стенах висели картины. Люстра Кузнецовского фарфора выделялась своей красотой и изяществом. Стол сервировали Поповским фарфором, хрусталем и старинным серебром. Андрей Алексеевич разлил по рюмкам изумрудную водку, настоянную на смородинных почках, и предложил тост за молодые таланты. Закусывали балыком и солеными рыжиками, потом подали разварную осетрину и утку с яблоками. Володя предложил выпить за его матушку и всех домашних. А жил Андрей Попов в то время с женой, матерью и тещей. Квартира большая и удобная. Жена и теща в тот день отправились на дачу наводить порядок и готовиться к летнему сезону. Обед закончился. Снова вернулись в кабинет и допоздна разговаривали о театре, о пьесе, об актерах и почему-то были уверены, что им разрешат эту постановку. Володя стал часто ходить в театр, бывать у Попова на репетициях и смотреть все спектакли, идущие в репертуаре, а классику, где тот играл главные роли, по нескольку раз. Так началась их дружба, и Володя всей душой полюбил этого доброго и умного человека. Они много беседовали о спектаклях, о его ролях. С гастролей Попов писал Володе письма, как проходят гастроли, какие спектакли пользуются успехом у зрителя. С пьесой «Испытание» после непродолжительной, но упорной борьбы ГлавПУР по настоянию Попова ханжески разрешил начать подготовительную работу. Это значило «редактировать» и причесывать ее в литчасти театра, где сидели видавшие виды иезуиты-бюрократы, дать задание художнику подготовить предварительные эскизы сценографии, обсуждать на худсовете и на труппе и одновременно послать пьесу в ГлавЛИТ и во всякие псевдонаучные учреждения типа «Института марксизма-ленинизма» на рецензии. ГлавПУР прекрасно понимал, что на какой-то из этих инстанций пьесу накроют «медным тазом» и задушат на корню. Таким образом, и волки будут сыты, и овцы целы. И ГлавПУР окажется ни причем, да и автора к тому времени измотают так, что он и не рад будет, что написал пьесу.
Надежды ПУРа оправдались. Два года шла тяжба между пьесой и чиновниками всех мастей и рангов. Через два года пришли отрицательные рецензии и окончательный запрет. Итак, пьесу благополучно похоронили, а автор с Андреем Алексеевичем Поповым справили поминки по ней, но дружба их еще более на этом укрепилась.
Появился новый замысел пьесы «Вечеринка в конце лета». Володя ездил к нему на дачу в Кокошкино. Это красивое место, дубовые рощи, а вокруг поля и бесконечные просторы русской средней полосы. Там они читали первые варианты пьесы, гуляли по лесу, собирали грибы. Андрей Алексеевич рассказывал о том, как они репетируют «Тот, кто получает пощечины» Леонида Андреева, а жена и теща готовили летний обед. После обеда сидели на веранде, пили чай с жасмином. Было прекрасное время середины лета. Небо почти безоблачное. Вот, наконец, и вышел спектакль по Леониду Андрееву, имевший успех у зрителя-интеллектуала и творческой интеллигенции, но и обычный зритель, если и не понимал всей политической подоплеки постановки, то просто находил в ней извечные темы: любовь, борьбу добра и зла и т. д. Но спектакль не имел поддержки в официальных кругах, и его замалчивали. Немало крови попили у Андрея Попова в бытность его главрежем ЦТСА начальники театра. Они время от времени менялись, но ситуация оставалась прежней. Сама по себе должность начальника театра — официального цербера от ГлавПУРа — нечто вроде жандармского полковника при театре. Запомнились только два полковника Антонов и Панько, но они стоили, пожалуй, целого батальона военных тупиц и солдафонов.
Зимой 1972 года 12 января скончалась матушка Попова Анна Александровна. Это был день большого горя. На дворе трещал мороз, а в квартире Поповых собралось много актеров и актрис, которые знали и любили эту старушку за доброту и отзывчивость, сердечность и понимание актерских бед и проблем, хотя сама она никакого отношения к театру не имела. После смерти матери и бесконечных склок в театре Андрей Алексеевич как-то сдал и сник, и стал подумывать об уходе из театра и из режиссуры. Ему никогда она не доставляла удовольствия. Занимался ею нехотя и почти все спектакли ставил в соавторстве с каким-либо режиссером, но в ГИТИСе он вел режиссерский курс, и у него появились свои ученики-режиссеры. Среди них он выделил трех: Б. Морозова, А. Васильева и И. Рахельгауза. Что это были за люди? Обыкновенные карьеристы, воспитанники советской помойки, наглые и самовлюбленные. Б. Морозов пользовался особой симпатией у Андрея Алексеевича, хотя из этой троицы был самый посредственный режиссер. Его он взял в штат очередным режиссером в ЦТСА. Остальные пока болтались в неизвестности и ожидали своего «звездного часа». В начале 1976 года Володя закончил работу над пьесой «Вечеринка в конце лета», и в это же время Андрей Алексеевич ушел из ЦТСА. Олег Ефремов пригласил его к себе во МХАТ актером и Попов сразу начал репетировать Галилея в пьесе «Жизнь Галилея». Он интересно сыграл эту роль. Но сам спектакль успеха не имел, т. к. был слишком ортодоксален. Более глубокой и яркой оказалось его роль в «Иванове», где он великолепно играл Лебедева. Во МХАТе он прижился и украсил эту труппу своим талантом. Где-то с 1975 года Андрей Алексеевич стал часто болеть. Причиной тому послужило якобы падение на сцене в спектакле «Смерть Иоанна Грозного», когда у него выскочил и сместился позвонок. Он стал нередко попадать в больницу, где ему делали растяжку, заставляли спать на доске. Это на время помогало. Володя навещал его, и он все время жаловался, что ненавидит больницы.
В мае 1976 года Володя принес свою пьесу «Вечеринка в конце лета» в Московский драматический театр имени Станиславского. Ее прочитали на труппе, пьеса понравилась. И тогда пьесу утвердили на худсовете и включили в репертуарный план на 1976 — 1977 год.
Театр в этот год переживал очередную катастрофу с режиссером. Последние десять лет коллективу явно не везло с режиссурой. Они не приживались, менялись часто и ставили спектакли один хуже другого. И вот в очередной раз, неизвестно уж, в какой по счету, они снова оказались без главрежа. Актеры знали, что Володя дружит, с Поповым и решили обратиться к нему, чтобы тот убедил Андрея Алексеевича, не бросая МХАТ стать у них худруком, и осуществлять хотя бы традиционные постановки классики, и под свое имя приглашать разных талантливых режиссеров. Володя обещал им помочь и посоветовал послать к Попову актерскую делегацию. Дело продвинулось. Начали серьезно обсуждать эту проблему. Все понимали, что он не ревнует никаких режиссеров к своему творческому реноме, поскольку его не волновала карьера режиссера, отсюда он должен стать демократичней и принесет пользу театру. Но никто из них не мог, предположить, что три его ученика — Морозов, Васильев, Рахельгауз, как собаки на дичь, почувствуя поживу, вцепятся в глотку и Попову, и театру.
Так оно и произошло. Не успели назначить Попова главрежем, как его «доблестные» ученики потребовали от него утвердить их очередными режиссерами в этот театр, а имевшихся в наличии, изгнать.
Попов по мягкости своей и безволии это требование учеников осуществил. Тогда новоявленные «узурпаторы» решили захватывать власть дальше и придумали своеобразную казуистическую аферу. Создали режиссерскую коллегию из самих себя при худруке театра и стали решать все творческие и административные вопросы, но этого им показалось мало. Тогда они настояли на снятии директора театра, использовав авторитет Попова. Потом начали выживать актеров.
С этого момента театром фактически руководили его ученики и главной их задачей являлась собственная карьера. Театр начал разваливаться, актеры подняли бунт, никаких выдающихся спектаклей его ученики поставить не сумели, а поставленный спектакль «Васса Железнова» в другой редакции Горького являлась обычной постановкой классики, и никаких идеологических разночтений и разногласий с существующей советской идеологией не было. Сегодня находятся критики и театральные деятели, которые придумали аргумент под названием «идеологические разногласия с политикой советской власти». Это явилось хорошей ширмой для прикрытия неудачных постановок. Андрей Попов в это время практически уже не руководил театром и перешел во МХАТ Олега Ефремова, где и работал актером до конца своей жизни.
Последним камнем преткновения на их пути оставался Володя Оболенский, человек, друживший с Поповым и имевшим определенное влияние на него. Способ придумали примитивный. Его пьесу, принятую театром до их прихода, решили «зарезать», чтобы изолировать друга их «шефа» от театра. Но Попову было крайне неудобно осуществлять эту акцию, ибо он совсем недавно доказывал обратное, убеждая и Министерство культуры, и партийно-советские органы, пьеса талантливая, и нужна театру и зрителю, и очень нравится ему самому. И вдруг такой конфуз!
Ребята же, ученики, не стушевались и с разбойным посвистом и кистенем за пазухой сумели уломать Попова и в этом «дельце», объясняя, что ради светлого будущего театра пьесу сию ставить не стоит, ибо она не вписывается в их «творческую палитру». А зритель перебьется. Скушает, что дадут «мастера!» Андрей Алексеевич долго колебался, переживал и страдал, но в итоге уступил их напору. Чтобы подорвать авторитет Попова в театре им. Станиславского, шустрые ученики распространили слух о том, что Попов якобы ужасно пьет, и превратился в настоящего алкоголика и руководить театром не может, а потому они во благо и спасение святого искусства сами начинают руководить.
В конце марта 1977 года у Володи состоялась последняя встреча и разговор с Поповым. И он сказал Андрею Алексеевичу открыто все, что думает о троице учеников и его собственной позиции.
Попов смутился и, расстроился. Ему очень не хотелось верить, что «избранники» его оказались подлецами. Андрей Алексеевич был добрым, хорошим человеком, прекрасным актером, но он никогда не понимал или не хотел понять простой истины: советская система и большевистско-коммунистическое государство и не могло воспитать и вырастить других людей. Морозов, Васильев, Рахельгауз — это типичный продукт советского конформизма. У них не было никогда никакой морали. Они сумели хорошо использовать своего учителя и подло, за спиной облили его же помоями. Но все же бог и высшая справедливость существует, и менее чем через год, Попов вынужден был уйти из театра, а вскоре изгнали и его учеников.
Прошло три года. Они не общались все это время. 2 января 1980 года Володя впервые за все время сам позвонил ему и предложил встретиться, хотел примириться. Он простил ему учеников. Все эти годы его ужасно терзала ситуация разрыва их дружбы. Ведь Попов сделал ему немало добра… Нельзя же судить так строго. В святом писании сказано «не судите, да не судимы будете». Попов обрадовался Володиному звонку и, так как на следующий день уезжал в командировку, они договорились встретиться сразу после его возвращения. Но судьбе не было угодно, и эта встреча не состоялась. Андрей Алексеевич неожиданно попал в больницу и 14 июня 1983 года Андрей Алексеевич скончался. Врачи не смогли вовремя распознать рак.
Панихида проходила в новом здании МХАТа на Тверском бульваре. Театр был полон. Его даже оцепила конная милиция, столько людей пришли проститься. Володя прощался с ним у гроба и положил красные пунцовые пионы к его изголовью. Он ужасно похудел, и Володе почудилось, что он видит и слышит собственную панихиду, и того гляди встанет, и со своим неподражаемым юмором расскажет анекдот по случаю своей смерти. Но этого не произошло. Володя выразил соболезнование его жене. Было много речей, было много цветов, но уже не было Андрея Алексеевича Попова — великого актера и хорошего человека.
И теперь, когда Володя видел в кино или по телевидению старые фильмы и постановки, в которых он снимался, ему очень не хотелось верить, что Попова нет.
А пьеса «Вечеринка в конце лета» была поставлена в Москве в другом театре режиссером Валентином Рыжим. И премьера по иронии судьбы состоялась тоже в мае 1980 года. Пьеса пользовалась успехом у зрителя, и шла на сцене более пяти лет, и с гастролями театра объехала многие города и веси российской провинции, и ее посмотрели десятки тысяч зрителей…
На первых премьерных спектаклях в Москве и значительно позже Володя видел, как плачут пожилые люди… и в зрительном зале наступает мертвая тишина… Даже неуемная циничная молодежь умолкает, когда понимает, что происходит с их сверстницей. Какая безрадостная судьба! И все для них узнаваемо… язык, ситуации, проблемы и драмы такой повседневной обыденной жизни… их жизни и равнодушие к ним окружающего мира. И советская безысходная действительность… и вранье взрослых и старших, и власть имущих. И всеобщая большая ложь. В пьесе сталкиваются два бытия: подлинное, которое стараются не замечать старики — герои спектакля, их четверо: Андрюша, Кирюша, Алиса и Авксентий, — и иллюзорное, которое они сами себе придумали. В их иллюзорном мире расширяются границы сознания. Там они раскрепощены, они живут полнокровно, путешествуют по белу свету и познают его. А он так обширен, удивительно красив и великолепен… В нем столько красок, и света, и гор, и морей, и пустынь, и цветущих долин… А главное, счастливых людей. Это их великолепный мир мечты. А заканчивается все грустно в спектакле. Обозленные на свою судьбу, на жизнь, на близких и на весь свет, молодые люди со свойственной их возрасту жестокостью называют стариков сумасшедшими и пытаются возвратить их в реальность советского ада, снова в тюрьму для души. Но старики не поддаются и уплывают в свою иллюзорную, мифическую безоблачную страну, которую они почему-то назвали «Гондурасом».
Заброшенная узкоколейка, петляя, бежала вглубь леса. Ели, выстроившись вдоль насыпи и раскинув свои заснеженные лапы, походили на часовых.
Паровозик, натужившись, дал протяжный гудок, дернул вагоны и покатил их дальше, попыхивая трубой и пуская белый пар. Наступила тишина. Ветер дул Владимиру в лицо, засыпая снежной пылью. Высокие не по росту валенки терли ноги и мешали идти. Завязанная ушанка приглушала слух. Слезы душили мальчика и... холодными ручейками застывали на щеках.
Он опять очень ясно увидел глаза матери... Большие, страдающие, и руки со вздувшимися венами, мягкие, теплые и еще живые... потом их свела судорога... они упали и замерли навсегда.
Мужчина в штатском из МГБ все курил свою папироску, неизвестно какую по счету, и крепко держа за руку Володю, ступал широким военным шагом. Сильный ветер со снегом бил прямо в лицо. Наконец, в белой мгле показались домики... Они были разбросаны по поляне, словно просыпанные грибы...
Залаяли собаки, запахло съестным. Топились печи: шел дым из труб.
— Вот мы и пришли, — сказал мужчина... И бросил папироску в снег.
Детский ГУЛАГ — Специнтернат для детей врагов народа, его еще называли спецдетдомом, находился в глухом Мещерском лесу. Здесь раньше был лагерь зеков. Сняли колючую проволоку, убрали вышки с часовыми, благо детям бежать было некуда. До ближайшего населенного пункта — тридцать километров. Да и к кому бежать? Родители у большинства расстреляны или сидят в лагерях по 58 статье... А значит, скорей всего замучены пытками, голодом, болезнями... И ждет их безвестная могила, в общей, наспех вырытой яме.
Дети были разные. Это и потомки уничтоженного класса российского дворянства, и интеллигенции, и дети советских партчиновников, и крупных военных, тоже расстрелянных или сидящих в тюрьмах. Возраст детишек: от семи до шестнадцати лет. Жили здесь и мальчики, и девочки, всего сто пятьдесят человек.
Возглавлял сие «заведение» бывший майор Мартынов. Он назывался начальником и носил пистолет в кобуре. Отличался тупостью и садизмом. Его десять воспитателей недалеко ушли от него. В основном, это уволенные из армии за пьянку, аморалку и прочие «доблести» младшие офицеры и старшины. Некоторые приехали с женами и сразу отстраивали себе дома. А всего на территории интерната строений было немного. Два спальных барака, столярная мастерская, столовая, конюшня с четырьмя лошадьми и так называемая школа с первого по седьмой класс. Преподавали в школе воспитатели и их жены, а если учесть тот факт, что у самих учителей образование было от четырех до семи классов, то можно себе представить, как «повезло» детям со школьным обучением. Правда, им чаще всего приходилось думать о другом: как выжить в этом аду. На сто пятьдесят детей не было ни одного медработника, даже медсестры, не говоря уж о враче. И только после нескольких смертных случаев прислали из райцентра старушку-медсестру, оказавшуюся акушеркой. Дети, правда, рожать не собирались, но на безрыбье и рак рыба.
Мартынова прозвали в интернате «убийцей Лермонтова». Почему к нему пристала эта кличка, объяснить трудно. То ли за его свирепость, подлость и садистские замашки. Он любил, например, держать полураздетых детишек на улице, на линейке, часами заставляя стоять в шеренгах по стойке смирно и рассказывая им, какие негодяи их родители и они сами, дети врагов народа. Особенно было тяжело выдерживать его экзекуции зимой и осенью. Дети заболевали воспалением легких и умирали. Возможно, кличка прижилась после одного случая с четырнадцатилетним Вовой Зубрилиным. Вова был начитанный интеллигентный мальчик. На утренней линейке Вова выкрикнул: «Мартынов, ты негодяй! Ты такой же, как убийца Лермонтова!» Наступила мертвая тишина. Мартынов побагровел, побледнел и снова побагровел. Раздались смешки. Тогда он взорвался и стал грозить всеми мыслимыми и немыслимыми карами. А Вову посадили в карцер, т. е. в холодную землянку, где хранились овощи. Во всяком случае, это прозвище прижилось.
Детский ГУЛАГ — истязания детей
В интернате было много всевозможных наказной, начиная от карцера, который назывался еще проще: посадить в холодную. Далее шло лишение пищи на несколько дней, правда, здесь было спасение, ребята отрывали от себя и приносили наказанным. Потом тяжелая изнурительная работа — колоть лед или заготавливать дрова до посинения. Многочасовые линейки на улице в любую погоду. Избиение детей воспитателями. И, наконец, самое страшное преступление произошло незапланированно: изнасилование воспитанницы подонком-воспитателем. Пострадавшая Катя Белосельская не выдержала ужаса случившегося и повесилась. Перед тем, как наложить на себя руки с горя и отчаяния, прибежала к доброй и сердечной старушке, интернатской медсестре-акушерке тете Дуне (Евдокии Ивановне) и, плача, все ей рассказала. Та осмотрела девочку и пыталась, как могла утешить... да видно не помогло...
Произошло это через несколько лет после приезда Владимира. А пока, ступая на территорию интерната, Володя Оболенский еще не знал, в какой чудовищный застенок для детей, придуманный Сталиным с его командой людоедов, он попадает.
В интернате Володе снились сны. Одни были длинные и почти реальные, с последовательными сюжетами, другие — короткие и фантастически неестественные. Они мгновенно исчезали, рассыпаясь, словно цветные стеклышки в детском калейдоскопе. Потом возникали снова, меняя детали и краски.
Вот он увидел себя в семилетнем возрасте, идущим по длинной бесконечной улице. Мостовая почему-то опустела, и машин не было. Оказывается, наступила ночь, и вовсю светила луна. Она одна освещала улицу и еще далеко впереди горел какой-то свет. Ему стало страшно, и он побежал. Он бежал изо всех сил, а свет приближался медленно-медленно. Он ловил ртом воздух и задыхался, и готов был упасть... Но вдруг, выросло белое полукруглое здание в три этажа с колоннами и с круглым куполом крыши. Чернеющие глазницы окон смотрели на него холодно и неприветливо. Чугунная витая изгородь преградила путь, но он увидел проход и бросился туда. Цветочные клумбы оказались у него под ногами. Сладко и терпко, так, что кружилась голова, пахли цветы. Загорелся свет, и одно окно распахнулось... и он увидел мать, длинные черные волосы и бледное лицо. «Как хорошо, что я здесь! — подумал он, — И скоро кончится ее ночное дежурство в больнице, и мы пойдем вместе домой...». Но вот лицо матери стало уплывать, меняться... Исчезло белое здание с колоннами, цветочными клумбами и чугунной оградой.
Продолжение главы "Детский ГУЛАГ" — "Будни интерната" читайте в следующем разделе сайта.
В институте им. Склифосовского в то время еще лечили раненых, там, где находился госпиталь для командного состава и рядовых. Отделение, где лежали офицеры, называлось «колбасой» из-за его формы, напоминавшей круг колбасы. Здание было старое, еще дореволюционной постройки. Фасад выходил на Садовое кольцо, перед ним — небольшой садик и широкий подъезд с колоннами. С тыльной стороны больница упиралась в парк, здесь гуляли выздоравливающие, под старыми вековыми липами стояли скамейки. Еще дальше, ближе к забору, содержались питомники собак для опытов.
Совсем в глубине стоял ничем не примечательный домик. В нем жил известный ученый с мировым именем, директор института, хирург и академик Сергей Сергеевич Юдин. Высокий, очень худой, с добрыми внимательными глазами. Мать Володи он сразу пригласил на беседу, после того, как она подала заявление в кадры. И взял сначала врачом-дежурантом. Уже через несколько месяцев Зиночка стояла у операционного стола вторым ассистентом, сначала у профессора Петрова, потом — у самого Сергея Сергеевича. Через год первым ассистентом помогала Юдину. Ей стали доверять самостоятельные операции и назначили оперирующим хирургом-ординатором. Шли годы, когда весь медицинский мир — и в СССР и за рубежом — восхищался блестящими пластическими полостными операциями С.С. Юдина. Особенно был знаменит его искусственный пищевод.
Володя часто бывал в Склифосовского, оставался ночевать в ординаторской, когда мать дежурила сутки. А таких суток было неисчислимое множество. Видел он и Сергея Сергеевича и твердо решил, когда вырастет — обязательно станет врачом-хирургом. А пока помогал ухаживать за ранеными.
А время бежало без оглядки. Вот уже миновал и 1947 год, когда отменили карточки, и жить стало легче. Теперь каждый год понижали цены на продовольствие и промтовары. По радио торжественно объявляли проценты понижения. На узкой, но длинной Сретенке сплошь теснились магазины. И когда Володя заходил туда, чтобы купить, скажем, 150 граммов дешевой ветчинно-рубленой колбасы в нарезку, на большее денег не было, — витрины ломились от обилия всякой всячины. Черная паюсная икра поблескивала черно-матовым отливом, зернистая лежала икринка к икринке. Краснела, словно калина, кетовая икра. Пирамида банок с крабами высились до самого потолка, а осетровый балык или севрюга горячего копчения возлежала, как царица рыб, искрясь янтарным жиром. Селедка считалась доступной рыбой. Но сколько же сортов и видов ее было... Если загибать пальцы на руке, то не хватит обеих рук. А колбасные отделы! Языковая и филейная, фаршированная и телячья, столичная и любительская, мясные хлебцы и кровяные зельцы всех сортов, белые зельцы и чешские шпикачки, охотничьи колбаски особого копчения... Окорока тамбовские, ростовские, воронежские, рулет ветчинный, карбонат и шейка, буженина и запеченная говядина. Сардельки, сосиски разных сортов... Потом шли сыры: их было такое изобилие, что сосчитать все сразу невозможно. А кондитерские закрома поражали воображение не только детей голодных военных лет. Но цены — цены были пока шибко кусачие. К пятидесятому году их, правда, немного сбили, но все же большинству они оказались не по карману.
Самый счастливый день у Володи был, конечно, день его рождения. Зиночка покупала ему обязательно подарок — торт «Сказка». Изумительно красивый, с двумя кремовыми розами — красной и белой или чайной. А еще готовился торжественный пир с лимонадом, жарким, конфетами. Но венец всего, конечно же, был торт «Сказка». Приходили и гости. Тетя Лиза Мордкина и соседские дети — Эдик, Валера и Эрик.
В обычные будние дни Володя сначала ходил в детский сад Института Склифосовского, рядом, в Грохольском переулке, а в 1947 году пошел в школу. Она находилась рядом в Малом Сухаревском переулке. Стоило спуститься вниз, пересечь Трубную улицу, и ты на месте. В первом классе у них была очень злая учительница Травкина. Почему она всегда и всем была недовольна, Володя не мог понять. Может быть, что-то в жизни у нее не сложилось, решил он.
Во дворе он дружил с Эдиком-рохлей и Эриком, сыном шофера грузовика «Студебеккер». Все мальчишки завидовали Эрику, но отец его с удовольствием катал ребятишек, когда оставлял на ночь машину во дворе. На втором этаже в одном подъезде с ними жила Лёля, ровесница Володи. Она ему очень нравилась. Худенькая, стройная, голубоглазая, с толстой косой, Лёля, как и ее отец-скрипач, училась играть на скрипке, характер спокойный, приветливый. Володю Лёля совсем сразила, и однажды он дождался, когда она возвращалась домой... заговорил и предложил ... дружить. Лёля согласилась. И с тех пор они иногда вместе гуляли. Володя возил ее на санках по двору или по Цветному бульвару. С ней было интересно. Она рассказывала о своей ЦМШ, центральной музыкалке, где училась, пересказывала сюжеты книг. Володя тогда увлекался Андерсеном... И иногда Лёля напоминала ему Герду из «Снежной королевы».
Он очень любил мать, и ему так было хорошо с ней. «Когда я вырасту, я буду возить тебя на санках и обязательно куплю самую теплую и красивую шубу... как у королевы!» — говорил Володя, глядя на изношенное мамино пальтишко с вытертым котиковым воротником. Мать смеялась и целовала его.
Больше всего на свете, кроме мамы и дня рождения, Володя любил Новый год. Вот и этот зимний вечер, 31 декабря 1950 года, запомнился ему особенно хорошо. Шел мягкий пушистый снег, был небольшой морозец и снежинки таяли, упав на лицо. Они с матерью ехали на Ярославский рынок по Первой Мещанской улице, сначала на автобусе, потом пешком. Володя вез свои детские санки, куда должна была уместиться елка. Миновали Рижский вокзал и Крестовский мост. Вот и рыночек, совсем маленький, и народу почти нет. Они нашли только одного продавца елок и, похоже, забрали последнюю. Елка оказалась сказочно красивой и пушистой. Поспешили домой, ведь, сколько было еще приготовлений к Новому году... И елку установить и нарядить. Удачно сели на автобус и вскоре уже оказались на Сретенке на остановке «Кинотеатр «Уран». Тут совсем рядом Сухаревский переулок и дом.
Зиночка запекала утку, а тетя Лиза Мордкина накрывала на стол. На елку повесили мандарины и орешки в серебряной фольге, в цветных хлопушках скрывались сюрпризы-конфеты или серпантин. «Какой прекрасный Новый год! — закричал Володя, когда часы пробили полночь. — Это мой самый счастливый год».
1951 год наступил.
Год страшных испытаний, трагических событий, перевернувший всю жизнь Володи Оболенского... Но сейчас он еще ничего не знал и беззаботно радовался и смеялся.
«Дело врачей», сфабрикованное сталинскими холуями, в те годы запомнилось всем. Оно уже «шло» полным ходом. В печати появлялись дикие статьи, в них обвинялись крупные ученые-медики. Их беззастенчиво шельмовали и приписывали немыслимые преступления, договорились даже до того, что врачи-вредители умышленно морили пациентов. Удивительно, но эта чудовищная выдумка находила легковерных. Пропагандистская сталинская машина давила на мозги.
Дошла очередь и до академика Юдина. Видно и он попал в черный список. И неудивительно. Людская злоба черна, а враги не любили его за независимый характер. К тому же он не посвящал свои научные труды и открытия «вождю всех времен и народов» — И.В. Сталину. За ним приехали ночью и увезли, а в домике, где он жил в парке института, в окнах всю ночь горел свет. Близкие Сергея Сергеевича находились в страшном трансе и растерянности.
Зиночка как раз дежурила в этот день сутки. Не дожидаясь утра, сотрудники МГБ начали допрос работников института. Зиночке предложили подписать протокол, в котором она должна была подтвердить факты вредительства и шпионажа Сергея Сергеевича. Зиночка рассмеялась. «Какого шпионажа, где и в чью пользу?» — «Вы плохо знаете своего начальника!» — невозмутимо заметил следователь. — «Нам известно, что он ездил в Америку». — «Но там просто была показательная операция для коллег». — Возразила Зиночка. — «А еще чем в США занимался академик Юдин, вы знаете?» — «Консультировал больных. Больше он ничем не мог заниматься. Он кристально чистый человек, большой ученый, наконец!» — «Вашего мужа Вы тоже считали кристально чистым?» — ехидно заметил следователь. — «Да, безусловно!» — отпарировала Зиночка. — «Тогда понятно, почему вы защищаете врага народа. Вы, жена врага народа?» — «Боюсь, что уже вдова», — вздохнула она тяжело. — «Это дела не меняет, — продолжал следователь. — Мы, органы, доподлинно знаем, гражданин Юдин встречался в Америке со спецслужбами. И, значит, получил от них задание. А вот какое, мы все равно выясним, несмотря на нежелание некоторых элементов выполнять свой гражданский долг». — «Ложный донос и лжесвидетельство вы называете... гражданским долгом!» — возмутилась Зиночка.
Наступила пауза, следователь помолчал, снял очки, протер их, потом снова водрузил на нос. — «Если Вам безразлична собственная судьба, подумайте о своем ребенке», — заключил он. Зиночка вздрогнула. — «А если я не подпишу эти... показания, что тогда?» — «Тогда вы из свидетеля легко можете превратиться в обвиняемую. У нас и так достаточно оснований сомневаться в вас. Ваше происхождение! Родственники за границей! Муж — враг народа! Он из князей, кажется, если не ошибаюсь?» — ехидно улыбнулся он. — «Да, из князей, и я горжусь этим! Его предки служили отечеству и принесли немало пользы России! Из столетия в столетие. Начиная с XIII века. И они не воевали со слабыми женщинами и не убивали беззащитных детей, как вы!»
Следователь побагровел и вскочил со стула. Он долго орал и размахивал кулаками, и грозил сгноить ее с сынком в лагерях. Потом утомился от своего красноречия и, отдуваясь, сел. Снова наступила пауза. «Так вы отказываетесь подписать протокол и чистосердечное признание, что скрывали от нас правду об антигосударственной деятельности гражданина Юдина С.С.?» — «Отказываюсь лжесвидетельствовать!» — отрезала Зиночка. — «Хорошо. Ставлю вас в известность, что мы возбудим против вас дело... О соучастии. О чем вам сообщат дополнительно. Если не одумаетесь!» — «Вы арестуете меня сейчас?» — заволновалась она. — «Нет, — процедил следователь. Хотя следовало бы. Пишите подписку о невыезде. Пока такая мера пресечения. Арестовать вас мы всегда успеем. Вы свободны и подумайте о сыне», — заключил он назидательно.
Зиночка, шатаясь, вышла из кабинета и с трудом добралась до ординаторской. Володя увидел ее и испугался. Он дремал на диване. Он вскочил и помог ей лечь. Мать была бледная, как полотно, и беззвучно плакала, губы ее дрожали, в глазах застыло отчаяние. Такой он запомнил ее навсегда! То было последнее мгновенье их «свидания» в этой жизни. Володя бросился к посту медсестры. Вызвали еще двух дежуривших врачей из других отделений. Один из них, пожилой терапевт, посмотрев и прослушав сердце, сказал тихо: «Похоже, инфаркт»... Электрокардиограмма подтвердила диагноз. Обширный инфаркт миокарда. На следующий день она скончалась. Володя увидел ее в морге, потом была небольшая гражданская панихида в институте Склифосовского. И Зиночку повезли в последний путь в церковь на Пятницкое кладбище. На отпевание в храме настояла тетя Лиза Мордкина, подруга матери, она знала, что Зиночка была верующей. Хоронить помогали сотрудники института и соседи по дому.
Отпевание в храме своим благолепием и торжественно-скорбным звучанием хора поразило Володю. Раньше он бывал с мамой в церкви. Но только сейчас он почувствовал необычайную связь между живыми и мертвыми, между Богом и людьми... Какая-то величайшая тайна рождения и смерти человека скрывалась за этим обрядом отпевания и погребения. И, казалось, Бог создал человека, его бессмертную душу! А теория Дарвина воспринималась как страшное святотатство. Володя прощался с мамочкой и, наклонившись над гробом, на лице ее заметил печать отстраненности и отрешенности от всего земного. Словно она о чем-то задумалась. Наверное, о будущем своем в потустороннем мире, подумал Володя. Пусть ей там будет хорошо. И он поцеловал маму в последний раз. Поминки были горькими, и Володя убежал в комнату тети Лизы и плакал там, в одиночестве от тоски по матери, отчаянья и безысходности. Похоронные приготовления и прочая суета отвлекли немного от смерти... И только оставшись один, он понял и почувствовал весь ужас своей потери, и ему стало страшно. Но более глубокое и серьезное горе и невозвратимость утраты он испытал, когда стал взрослым.
Прошло две недели. Май выдался теплым и даже жарким. Во дворе так же играли мальчишки в футбол и девочки в «классики»... Светило солнце, зеленели деревья, в парк института прилетели скворцы. В собачьем питомнике ощенилась рыжая сука Дина. «Надо же, — думал Володя, — после смерти моей мамочки... Самой прекрасной на свете, самой любимой... ничего в мире не изменилось!» И его охватила тоска.
Коллеги Зиночки по институту подумали, подумали и решили пока отправить Володю на лето в пионерский лагерь на Истре. Там Володя прожил все три смены. Появились новые знакомые и приятели. Было хорошо, он даже иногда забывал про свое горе... Опомнился и погрустнел только на прощальном костре. «Миновало лето. Осень наступила, на полях и в рощах тихо и уныло». Вспомнилась ему песенка, которую они пели с мамой.
Несколько месяцев Володя жил один. Сам ходил в магазин после школы, сам готовил. Часто навещала его тетя Лиза. Деньги пока были, остались от материальной помощи института. Соседи по дому начали поговаривать об опекуне. Не может же жить одиннадцатилетний мальчик один. Но все разрешилось вдруг иначе. В один прекрасный день, в начале декабря к Володе пришел незнакомый мужчина и назвался инспектором из отдела народного образования, и сказал, что завтра надо ехать в детский дом, посоветовал одеться потеплее и взять с собой самое необходимое. Обещал зайти за ним в восемь утра. Не сказал он только правды, что никакой он не инспектор РОНО, а работник МГБ, что поедет Володя не в детский дом, а в специнтернат для детей врагов народа. Всего этого Володя не знал и потому простодушно спросил: «Можно ли ему оставить в комнате все как есть, как любила мама... А когда он вернется сюда, здесь будет по-прежнему?» И большой портрет мамы над кроватью может вполне повисеть и подождать его возвращения, подумал он. Мужчина с какой-то странной улыбкой согласился и заверил Володю в сохранности вещей.
Началась новая веха жизни Володи Оболенского. Ему шел двенадцатый год.
Cтоял жаркий август 1944 года. Великая отечественная война приближалась к концу. Редкие газеты, доходившие в Прошкино, сообщали о победах Красной Армии. Наши оккупированные немцами города и села были уже освобождены. Военные действия переметнулись из России в Восточную Европу, через восемь с половиной месяцев падет Берлин. А пока шли ожесточенные бои.
В Прошкино жизнь не менялась. Только старики чаще говорили о победе, о немце, которого вот-вот настигнет кара Господня! Зиночка, побывав в райцентре, узнала, что поток беженцев эвакуированных устремился назад в родные места. Но разрешали выезд только по особым пропускам. Их высылали и доставали родственники, мужья-фронтовики, оставшиеся в живых инвалиды войны. Вызывали семьи. Пропуск в Москву получить было немыслимо трудно. Ехать же без пропуска считалось безумием. Могли не просто «ссадить» с поезда, но и арестовать. (далее…)
Что осталось за кадром. Моя новая рецензия на фильм "Ксения, дочь Куприна"
2 мая 2012 года состоялась премьера документального фильма по каналу «Культура» «Ксения, дочь Куприна». Создатели фильма раскрыли перед нами историю жизни Ксении Куприной, дочери русского классика Александра Куприна. Сразу следует сказать, что Ксения сама по себе являлась личностью не ординарной и талантливой. Ксения уехала в эмиграцию с отцом и матерью в 1919 году во время отступления Юго-Западной Армии, которую возглавлял генерал Юденич, (а Куприн – кадровый русский офицер воевал в этой армии), их семья оказалась сначала в Финляндии, потом в Париже. Семья Куприных в эмиграции прожила очень трудную, тяжелую жизнь, но именно в это время Куприн закончил работу над «Кадетами», «Юнкерами» и написал «Жанета» и «Купол святого Исаакия Далматского».
Дорогие читатели, здесь вы можете посмотреть этот фильм с моим участием, а также на Youtube или на моем профиле в FaceBook.
Ксения росла и впитывала в себя культуру, традиции, историю Франции. Она быстро овладела французским языком и постепенно стала чувствовать себя француженкой и парижанкой, хотя русские корни, русская история и сама Россия всегда оставались для нее самой родной и близкой.
Ее судьба во Франции началась с того момента, когда родители поместили ее в монастырскую школу в Дом-Реми. Здесь она училась всем премудростям французской жизни и ей это помогло ей адаптироваться. Так постепенно она вписывалась в общество буржуазной Франции и нашла свое место в нем. Она была настолько красивой и элегантной девушкой, что известный русский художник Илья Репин – друг ее отца, находясь в эмиграции в Финляндии – написал ее портрет карандашем.
Стремление Ксении Куприной найти себя в искусстве привели к тому, что она стала манекенщицей известного Дома моделей Поля Пуаре в Париже в 1926 году. А уже в 1930е годы - звездой немого кино и в последующем звукового. Ее пригласили в Голливуд, но она отказалась. Она снялась во многих фильмах и стала известной.
Ее, безусловно, следует назвать кинозвездой, ибо все атрибуты этого статуса имели место. Она была красива, талантлива, молода и прекрасно вписывалась в эту эпоху.
Фильм канала «Культуры», "Ксения, дочь Куприна", смог приоткрыть лишь неполную страницу этого периода ее жизни и творчества. Вероятно, по причине отсутствия киноматериала. Дальнейшая судьба семьи Куприных была достаточно трагична. Бедность, невозможность вписаться в столь незнакомое общество не дали Куприну адаптироваться в нем. Он так и не смог выучить французский язык. Его переводчиком всегда была Ксения.
В 1937 году он вместе с женой Елизаветой Морицевной возвращается в Россию по приглашению советского правительства, возвращается фактически умирать в советскую Россию. Через год он умирает. Его жена живет в Ленинграде и погибает во время Ленинградской блокады во 2 мировую войну, узнав от «доброжелателей», что ее дочь Ксению, якобы арестовывает гестапо. Поверив в эту версию, она кончает жизнь самоубийством.
Ксения остается в Париже. Переживает там войну. Жизнь ее складывается достаточно интересно, но личная судьба и счастливый брак так и не состоялся. Она никак не может найти себе достойного претендента. Идеалом для нее был ее отец. Но такого мужчину ей не удалось встретить.
Еще многое происходит в ее жизни: и ее любовные истории, и ее знакомство с семьей Сент-Экзюпери, и с Эдит Пиаф, и всевозможные события во время оккупации Парижа немцами, и предложение руки и сердца одного английского лорда, от которого она отказалась. Правда, она порекомендовала лорду свою подругу-бельгийку, и тот женился на ней. К сожалению, они оба погибли во время бомбежек Лондона немцами в его родовом замке. И это тоже судьба.
Все эти истории и события не вошли в этот фильм, т.к. создатели фильма к этому и не стремились. Фактически этот фильм показывает историю возвращения Ксении в 1959 году в советскую Россию и рассказывает о жизни и трагической судьбе этой уникальной женщины Ксении Куприной в Советском Союзе. Но при этом создатели фильма нивелируют историю ее жизни в СССР и не говорят всей горькой правды. Она заключалась в том, что Ксения Куприна, приехавшая в СССР по приглашения советских властей невольно попала в политические ножницы и кремлевские интриги во время смены власти и смещения Хрущева.
На самом деле она совершенно была не нужна власти и никому до нее не было дела. Она продала свою небольшую квартиру в Париже и взяла сбережения от заработков, но приехав в Москву, вынуждена была жить в гостинице «Метрополь» довольно долго за свой счет. Квартиры ей не давали, деньги таяли, большую часть валюты при обмене у нее отобрали власти, работы ей также не давали. И перед ней стояла перспектива – что делать?
И только благодаря ходатайству людей, кто помнили и любили ее отца, таких как Корней Чуковский и Константин Воронков из Союза писателей и еще нескольких писателей, она получила, наконец, малюсенькую однокомнатную квартирку в 16 метров жилой площади на Фрунзенской набережной. С большим трудом, далеко не сразу ее приняли в Московский Театр Пушкина на ставку статиста с зарплатой 100 рублей.
В этом театре тогда главенствовал худрук Борис Равенских, который довольно часто (по ее рассказам) оскорблял ее, хамил, издевался и не давал ей никаких ролей вообще. По сути он был человеком темным, плохо образованным, ничего, кроме своего примитивного театрального ремесла не знал. Не случайно Ксения Александровна рассказывала, как он однажды стал расспрашивать ее следующим образом: «А что написал твой отец кроме «Гранатового браслета?» Ты меня просвети!» Будучи патриотом советской власти, которая, как мы знаем, закончилась бесславно, крахом, погубившим миллионы невинных жертв, он и прославлял оную, за что и получал чины и звания. Излюбленной его постановкой была «Как закалялась сталь», которую он называл «драматической песней». Ксения так и осталась статистом в этом театре и очень переживала свою ситуацию.
Ей очень хотелось встретиться с Фурцевой, которая категорически отказалась ее принимать и с ней разговаривать и уж, конечно, не оказывала ей никакой помощи и поддержки. В фильме эти факты не обнародованы. Мое интервью на эту тему было вырезано, как и многое другое, о чем я рассказал создателям фильма во время своих съемок, записанных в течение 3 часов. Таким образом, в итоге получился фильм в целом не плохой, но не полный и очень многое осталось за кадром.
После кончины Ксении Александровны, кстати, весьма трагической, она умерла в 1981 году от рака легких в одиночестве и забвении. Через несколько лет после ее смерти мне удалось, будучи ее другом и помнящим ее всегда, создать небольшой документальный фильм о ней вместе с тележурналисткой Людмилой Биланиной на московском телевидении, в котором я рассказал правду. И этот фильм у меня сохранился.
Сообщаю также моим читателям, что в 1992 году и в 2002 году в моих книгах - исторических романах «Смерть корнета Оболенского» и «Возвращение корнета Оболенского», я посвятил памяти Ксении Куприной главу «Ксения Куприна в моей жизни», вы ее можете прочитать здесь на страницах моего сайта. Кроме того в 1967 году по Центральному телевидению по 1 программе вышел в Литдрам редакции художественный 2х серийный фильм «Мне нельзя без России», автором сценария которого был я вместе с Ксенией Куприной, а режиссером-постановщиком являлся Александр Прошкин.
В нем снимались уникальные выдающиеся актеры МХАТа, такие как Кторов, Массальский и многие другие. Этот фильм рассказывал о судьбах русских писателей, ныне классиков, уехавших в эмиграцию - Куприне, Бунине, Бальмонте, Мережковском, Тэффи. Ксения Куприна здесь играла саму себя.
Ксения Александровна Куприна в период своей жизни в СССР сумела написать уникальную книгу «Куприн – мой отец», дважды изданной в 1970е годы. Книга сделала ее сразу очень востребованной и известной писательницей, в отличие от театра Пушкина, который похоронил ее как актрису.
Ей писали письма и просили ее книгу десятки миллионов читателей. Она многое еще сделала для своей страны, в том числе открыла музей Александра Куприна на его родине.
Это уникальная, талантливая, добрая женщина любила все человечество. Светлая ей память.
Безусловно, фильм "Ксения, дочь Куприна", вышедший на канале «Культура», нужен и полезен нашему зрителю, т.к. раскрывает перед ними страницы истории России, которых зритель не знают. Считаю, что на этом тема фильма до конца не закончена и до конца не раскрыта. Полагаю, что ее может полностью воссоздать 1 канал телевидения или скорее всего ВВС. ВВС более внимательный к нашей истории, чем мы сами. Во всяком случае, я намереваюсь обратиться к ним с этим проектом.
P.S. Как ни парадоксально, интерес общества и власти ко всему, что происходит в нашей стране, появляется только тогда, когда об этом им напоминает западная Европа или Америка. И этот парадокс жив до сих пор.
Театр, театр! Во все времена он влиял на умы и сердца. Сотрясал души, умилял обывателей или возмущал их. Цари и диктаторы, сатрапы и генералы, власть предержащие хотели видеть в театре хвалу своему правлению и лесть в свой адрес. Иногда подмостки превращались в орудие пропаганды новых идей или старых, но хорошо забытых. Когда-то театры в России назывались императорскими, их было немного, и на пьедестале почета возвышался Большой. В провинции же российской существовало множество частных трупп, антрепренеры формировали их по сезонам. Немало талантов, великих актеров породила российская провинциальная сцена. И все же основные счастливцы служили в императорских театрах. Здесь их положение являлось более устойчивом и привилегированным, а некоторые из них, наиболее прославившиеся, получали даже чины и ордена, а в стародавние времена крепостничества казна позволяла себе иногда роскошь выкупа крепостных актеров для императорской сцены. Цари знали лично некоторых великих артистов. Особое покровительство императорского дома вызывала балетная труппа и императорское театральное училище. Цари любили бывать в опере и на балетах, не гнушались и зрелищем драматических театров. Иногда присылали в знак признательности ценные подарки прима-балеринам – театральное меценатство являлось модным в России. (далее…)
Ксения Куприна. Ксения Куприна — это ушедшая от нас эпоха… Ксения Куприна уехала в эмиграцию с отцом и матерью десятилетним подростком в 1919 году. Недолгое время они жили в Финляндии, в Хельсинки, потом переехали в Париж. Франция для Ксений стала второй родиной. Здесь закончилось ее детство. Она училась в католической монастырской школе-колледже, где настоятельницей была мадемуазель Мари-Терез. «Симпатичная и добрая старушка», — как ее опишет потом Ксения. Сюда отдавали в основном детей среднего сословия. Детство Ксении во Франции было все же безоблачно. Поездки на родину Жанны Д'Арк в Домреми на юг Франции с отцом и матерью. Скромная, но свободная жизнь. Небольшая квартира в Париже на улице Эдмонд Роже. Летом отец снимал дачу. Много гостей у отца. Эмигранты, писатели, артисты, художники, кинодеятели, подруги в колледже. Вскоре в Париж переехала часть труппы МХАТа и создала здесь театр. Многие бывали в доме Куприна.
Ксения росла в окружении интересных людей, среди которых первое место занимал ее отец, обожавший дочь. Заветная мечта Ксении, стать актрисой и добиться успеха и славы, впоследствии осуществится… а пока она учила французский язык, который ей давался легко, воспитывалась в строгих правилах нравственности и религиозного послушания, в стремлении делать добро. Здесь учили не только общеобразовательным предметам, но и закону божьему (посещение католических месс было обязательно), рукоделию, домоводству, хорошим манерам и многим другим, жизненно важным навыкам и дисциплинам. Воспитанницы жили дружно, помогали монашкам вести монастырское хозяйство.Летом во время каникул выезжали на природу. Например, на родину Жанны Д'Арк — Дом-Pеми.
Портрет Ксении, подаренный Репину
Прошли годы. Наступила счастливая для каждого человека пора юности. Ксения превращается в молодую красивую девушку с явно заметными артистическими способностями. Сначала, чтобы помочь родителям материально, она становится манекенщицей в «Поль Пуаро», модном и фешенебельном парижском доме моделей. Идет 1926 год. Отец работает много и напряженно. Он создает свою «Жаннету», заканчивает «Кадеты» и «Юнкера», ждет издания на французском. А пока жить трудно.
Ксению Куприну вскоре замечают в кино. Она начинает сниматься. Постепенно рождается актриса, приходит слава, большой успех. Ее приглашают в Голливуд. В это время она снимается с такими прекрасными французскими актерами, как Жан Габен, Жан Маре, Николь Курсель и другие. Ее трогательный роман юности с Жаном Маре заканчивается грустно… они расстаются. Но тут увидевший Ксению в кино молодой англичанин-аристократ влюбляется в нее и просит ее руки. Англичанин оказывается лордом и банкиром. «Не судьба!», — рассказывала Володе потом Ксения. «Мне он не понравился с самого начала. Он был слишком чопорным. И плюс к этому — длинный нос! А я, конечно, была легкомысленной девчонкой, мне казалось тогда, что весь мир у моих ног! Но чтобы он утешился… я познакомила его с моей подругой из Брюсселя. Вскоре они поженились и уехали в Англию. После войны я узнала, что бедняжки оба погибли в его лондонском доме, во время бомбежки. Вот такая судьба».
В это время отец пишет ей шутливые записки и очень гордится своей дочерью. Володя читал эти записки из архива К. А. Куприной:
«Моей Красавице.
Александр Куприн, ценитель изящного.
Ах! Нет другого мнения: всех краше в мире
Ксения: твердят кинематографы и разные
фотографы, а также господин Куприн».
Кисса Куприн в фильме "Духи дамы в черном"
В Голливуд Ксения все же не поехала. Она начинает серьезно заниматься своей профессией. Работает в театрах, в том числе и в «Комеди Франсез», занимается в частной театральной студии, играет французскую классику. Она становится широко известна под именем Кисса Куприна. Артистическая судьба ее пока удачна. Фильмы «Красная маска» и «Духи и дамы в черном» снова приносят ей успех. Пресса пишет: «Появилась новая ослепительная звезда»… «Какое было прекрасное время», — вспоминала позже Ксения. О парижской жизни ее можно написать целую книгу. Но Володя хотел больше понять о ее возвращении в СССР, о жизни и судьбе этой необыкновенной, высокоодаренной женщины. Штрихи о французском периоде… лишь контраст, прелюдия к описанию ее жизни и смерти в России.
Итак, наступил тридцать седьмой год, А.И. Куприн уже вел переговоры о своем возвращении на родину с советским послом в Париже Потемкиным. Александр Иванович к тому времени был тяжело болен. Но надеялся, что воздух отчизны поможет ему, Куприн, никогда не разбиравшийся в политике, в чем он сам признавался в письмах, не понимал, что такое тридцать седьмой год для России. Зато все хорошо понимал посол Потемкин. Он не советовал Ксении уезжать вместе с отцом. «Пока… не надо», — добавил посол. Возможно, его совет спас Ксению от ареста и лагеря на родине, но навсегда разлучил с самыми дорогими людьми. Отец умер в России в 1938 году. От рака пищевода, мать — через пять лет в блокадном Ленинграде. В отчаянии и одиночестве. После войны Ксения узнала версию о самоубийстве матери из-за ложной информации, о якобы арестованной гестаповцами в Париже дочери.
А пока тысяча девятьсот тридцать седьмой год, Северный вокзал. Среди провожающих: Ксения и жена писателя Саши Черного Мария Ивановна Черная. Ксения сдерживала слезы, отец волновался, он высунулся из вагона и, схватив руки дочери, целовал их и не выпускал, и все приговаривал: «Лапушки мои…». Так и продолжал он их держать уже на ходу поезда. «Я вдруг почувствовала в тот момент, что больше его никогда не увижу», — вспоминала Ксения. Небольшая квартира на улице Эдмонд Роже, где они жили все вместе, теперь опустела. По ночам звонили голоса и угрожали. Это были эмигранты. Они называли отца с матерью чекистами. Жена доктора Харитонова, лечившего отца, явилась и устроила скандал. Оставаться больше здесь стало невозможно. Ксения решает съехать с квартиры и, порвав все контакты с эмигрантами, начать новую жизнь.
С этого момента она как бы вступает в новую веху своей жизни. Происходит ее сближение с французской интеллигенцией. Она знакомится с четой Сент-Экзюпери. «Очень милый, застенчивый человек. Умница, добряк, мечтатель. И огромное мужество. Скоро он стал национальным героем Франции. Самолет вел он один. И место гибели его до сих пор не установлено. Какая трагическая судьба… и какие прекрасные книги. Хорошо, что они остались», — так запишет Ксения в своем дневнике.
Знакомство с Эдит Пиаф произошло в небольшом кабачке. С маленькой эстрады пела миниатюрная женщина. Голос ее был необычен. Она не просто пела, она словно рыдала. В этот день погиб ее друг и возлюбленный. Он тоже был летчик. Эдит и Ксения стали подругами. Эту дружбу пронесли до самой смерти Эдит. Встречались сначала часто. Ксения всегда просила спеть для нее. Эдит «напела» пластинку специально для Ксении и посвятила ей. Володя слушал эту пластинку, как-то морозным декабрьским вечером 1965 года в Москве на Фрунзенской набережной в квартире Ксении Александровны, после ее возвращения на родину. И перед ним возникали картины прошлого. Молодой Ксении и Эдит… Улицы Парижа… Сена… И совсем другое время… Другая эпоха… Время, когда жили Сент-Экзюпери и Эдит Пиаф… И Ромен Роллан… и беззаботная мирная жизнь накануне оккупации Парижа. Ксения Александровна была замечательная рассказчица. Она вся преображалась. Словно заново переживала события, давно ушедшие в небытие… И они вновь оживали. Володя видел их, сопереживал.
Колонны немецких солдат двигались через весь Париж маршевым шагом. Вот они приблизились к Триумфальной арке. Вот миновали ее… Парижане переживали свой позор тяжело. Многие плакали. Когда немцы шли по Елисейским полям, кто-то крикнул: «Да здравствует Франция!», «Долой бошей!» Париж словно затаился. Началась война и для Франции. Патриоты во главе с Де Голлем формировали армию сопротивления в бывших французских колониях: Алжире, Тунисе, и на юге Франции. Сопротивление начало действовать и в Париже. Родилось русское Сопротивление из эмигрантов. Все бывшие враги большевизма и Совдепа, вошедшие в Сопротивление, стали бороться с фашизмом. Францию ждали долгие годы крови, борьбы и унижений. Гестапо не щадило никого. В эти черные годы фашистского террора — немало героев Сопротивления погибло в застенках. Судьба одной из них потрясла всю Францию. Ее имя Вика Оболенская. Она была так молода и красива. Мужество этой женщины поражало даже ее палачей. Один из них, офицер СС, вел дневник, страницы дневника после войны стали известны. Вику Оболенскую публично гильотинировали. Умирая, она не просила пощады у своих палачей. После войны она стала национальной героиней Франции. Посмертно награждена высшими орденами Франции и Великобритании.
Были и забавные истории из жизни Ксении в оккупации. Например, непонятная защита одного немецкого генерала, его покровительство Ксении. Они жили в одном отеле. Конечно, генерал занимал весь бельэтаж, а Ксения каморку. Она вдруг получает письменное приглашение на обед к генералу. Он пишет в приглашении, что рад увидеть французскую кинозвезду Киссу Куприну. Ксения не пошла и со страхом ждала ареста. Но ареста не последовало. Более того, когда Ксенией заинтересовалось гестапо, зная, что ее отец вернулся в СССР, генерал через своего адъютанта предупредил Ксению, чтобы она срочно уехала из Парижа. Ксении помогли уехать на юг во французскую зону. Каково же было удивление Киссы Куприной, когда после освобождения Парижа она встретила в том же отеле «немецкого» генерала! Он оказался резидентом английской разведки.
В начале пятидесятых годов у Ксении возникает мысль о возвращении на родину. Ей хотелось побывать на могиле родителей, увидеть Россию… Понять ее. То, что она помнила в десять лет, была не Россия, а кровавая бойня в Гатчине. Отступали белые, наступали красные. Отступали красные, наступали белые… Голод, грохот артиллерийской канонады. Умирающие от ран солдаты и офицеры. Ксении с детства запомнился поручик с оторванной ногой. Он застрелился так, словно это было обычное повседневное занятие.
С годами ностальгия по России стала терзать и Ксению. Прошла молодость. Наступившая зрелость заставила думать о будущем. Напоминала о прошлом. Она все чаще стала видеть во сне отца и мать. И необъяснимая тоска сжимала сердце.
Возможно, если бы сложилась ее личная жизнь во Франции, то она целиком ушла бы в заботы о детях, о муже… Но личная жизнь Ксении не задалась. Профессия актрисы отнимала все. И требовала посвятить ей жизнь. А взамен маячило одиночество. Надеясь спастись от него, Ксения навсегда уезжала в Россию. К моменту отъезда она уже стала почти состоятельной женщиной. Собственная квартира на Елисейских полях (фешенебельный район в Париже), некоторые сбережения и немного драгоценностей, библиотека, ценнейший архив отца. Все это, кроме архива она распродает, опасаясь, что на родине ей первое время не на что и негде будет жить.
Россия в 1959 году встречает ее равнодушно. Еще более равнодушно относятся к ней власти. Она попадает в разгар хрущевских реформ. Она долго живет за свой счет в «Метрополе», платя бешеные деньги. Устройство на работу в театр тоже затягивается. Ксения ждет и надеется. Участие в ее судьбе принимает Корней Чуковский. Пока она еще не разочарована… Когда у нее кончаются деньги, она обращается к советскому правительству с законной просьбой выплатить ей проценты за издания сочинений А.И. Куприна. Во всех странах Европы уже принят об этом закон. Единственная страна, не желающая выполнять его, является СССР. Ксения не получает ни копейки. В это тяжелое время она много пишет: статьи о Куприне, о русской литературе, литературоведческие исследования, воспоминания.
Власти в СССР в те годы всецело были заняты хрущевской оттепелью. Некоторые поддерживали его политику. Немало было и таких, кто ненавидел его, и со временем начал вызревать заговор, благополучно завершившийся переворотом в 1964 году. А пока Ксения Куприна из свободного человека превратилась в зависимого советского просителя. Правительство знало, что Куприн давным-давно умер. А тут еще какая-то дочка! И все же хлопоты наконец-то завершаются успехом, тогдашнее руководство Союза писателей и его секретарь К. Воронков с трудом выбивает для нее жилье и работу. Ксения получает небольшую однокомнатную квартирку на Фрунзенской набережной, в Москве, в доме № 38/1. Чуть позже ее принимают в Московский театр им. Пушкина. В жизни ее начинается новая полоса надежд и планов. Мечта сыграть интересные роли… Теперь уже в русском театре, на русском языке, для русских зрителей. «Какое счастье!» — думает Ксения и… не понимает, что к несчастью своему попала в театр, который похоронит ее как актрису.
Здесь погибнет ее уникальный талант актрисы европейского класса, звезды французского кино и театра. В Московском театре им. Пушкина, который по уровню своему был явно не европейским, ей не дадут сыграть ни одной мало-мальски стоящей роли. Ее начнут использовать как статистку. Ксения будет возмущаться, недоумевать, бороться, переживать. Все напрасно. Она наткнется на глухую стену. Главным режиссером театра в те годы был Б.И. Равенских. Человек не без способностей, но очень темный, некультурный. Он русскую классику-то знал «через пень колоду». Куприна не читал. Слышал только про «Гранатовый браслет» да «Поединок», да и то потому, что в кино показывали. А уж про французские театры и французское кино ему вообще невдомек было. Ко всему прочему, Б.И. Равенских работал в строгом соответствии с установками на социалистический реализм. Ставил всевозможные политические агитки типа «Драматической песни», увлекался массовкой и световыми эффектами. То, что он пичкал зрителя развесистой клюквой, его не волновало. Он работал для власть предержащих и ждал оттуда наград и званий. И получал в изобилии. Пользовался большой симпатией и покровительством министра культуры Е. А. Фурцевой. И, конечно же, в его планы не входила какая-то французская артистка. Даже если она дочь Куприна. Не Хрущева же дочь! Или еще какого-нибудь члена правительства! Скажем… Брежнева! Да и личных отношений нет. Кто она ему? «Великому» режиссеру Б.И. Равенских! Никто. Даже не любовница. Тут бы дело было серьезней и понятней.
Всей этой советской помойки Ксения пока еще не знала и не могла знать. Она была пришлая. Не знала Ксения ничего и о мертвых театрах соцреализма. И о советских холуях во всех сферах общества. Ей бы перечитать Сухово-Кобылина и Салтыкова-Щедрина. Тогда бы понятно стало, что старой России с ее бюрократической машиной далеко до советской казуистики. Поэтому Ксения Александровна решилась обратиться к Фурцевой, поговорить с ней о своей актерской судьбе, предложить новые реформы в театрах. Во Франции можно попасть к министру культуры. Но то во Франции! Фурцева в этот момент болезненно переживала смещение Хрущева и свое неизбрание членом Политбюро. Хрустальной ее мечте, похоже, не суждено свершиться. Она рвала и метала. Екатерина Алексеевна Фурцева была женщина своеобразная. Два свойства характера довлели над ней всю жизнь. Властолюбие и истеричность. На министра культуры она, конечно, не тянула. Культура вообще ее мало интересовала. Последнее время она серьезно занималась проблемой собственных портных и массажисток, и вдруг какая-то дочка, какого-то давно умершего Куприна, «нахально» просится к ней на прием. Фурцева вызвала своего заместителя, выругала его на всякий случай и приказала: «Пусть ее примет начальник управления. Ну, в крайности Вы, зам. министра. Что, ей мало?» Но Ксении было мало. Тогда разгневанная Фурцева отказалась вообще ее принимать когда-либо. Так и не состоялась «историческая встреча».
Ксения Александровна тяжело переживала свое положение в театре. Кроме морального унижения прибавлялось еще и материальное. Ста рублей — зарплаты в театре не хватало на жизнь, в 1961 году вместе с денежной реформой Хрущев временно повысил цены на основные продукты питания. Понятие «временное» превратилось в постоянное. Преемники Хрущева действовали гораздо наглее и безответственнее. Они повышали цены не на 30 — 40%, а на 200 — 300%. Началась брежневская вакханалия, которую сегодня называют застоем. А тогда почти все поголовно славословили нового вождя. Когда-то Лермонтов писал о России: «Страна рабов, страна господ!» Сколько раз в истории ея сие повторялось?!
Начались новые хлопоты. Речь шла о пенсии за отца. Ждать пришлось долго. Наконец, какой-то чиновник сообщил о решении выплачивать ей пожизненно 100 рублей за отца. Величайшая милость воровского правительства Брежнева прозвучала как пощечина. Смысл этой пощечины заключался в том, что если взять и подсчитать все беспошлинные доходы государства за издания и переиздания А. Куприна в СССР, плюс фильмы, спектакли, детские книги и т. д., то полагающихся наследникам процентов с лихвой хватило бы Ксении Александровне Куприной на всю оставшуюся жизнь. И не пришлось бы с протянутой рукой просить правительство то, что ей полагалось по закону. Может, Ксения не понимала этого? Понимала. Но она видела и чувствовала всю гнусность и опасность тоталитарной полицейской системы. И она боялась ее. Впервые стала задумываться о правильности своего поступка — возвращения. Она была так же одинока и никому не нужна. Даже хуже, чем в Париже… Там друзья… тут знакомые.
Володина встреча с Ксенией Куприной произошла в декабре 1965 г. Декабрь выдался снежный и морозный. В ее маленькой квартирке было тепло и уютно. Горела большая настольная лампа. На стенах висели картины. Вот набережная Сены. Портрет Ксении. Ей двадцать лет. Удивительно красивая девушка. Глаза живые… Взгляд умный. Тонкие, хотя и крупные черты лица. На маленьком сундучке-кофре сидел рыжий персидский красавец кот, пушистый и царственно спокойный. Его звали Пус, он знал, что он любимец. Две изящные рыжие кошечки той же масти ушли на кухню: мать и дочь. Похоже, Ксения Александровна унаследовала любовь отца к животным.
Они долго говорили в этот вечер. Ксения рассказывала об отце, о матери, о себе, о Париже, идея Володи снять художественный фильм о А.И. Куприне ее обрадовала, она оживилась. Володя предложил ей играть в фильме саму себя и стать соавтором. Эта встреча явилась началом их дружбы. А фильм вышел спустя несколько лет.
А пока начавшаяся между ними дружба радовала. Она продолжалась до самой смерти Ксении Александровны. Володя почувствовал колоссальную потерю, когда ее не стало. Потерю друга, прекрасного доброго человека. И выдающейся личности. Так и непонятой и неоцененной в России.
Огромное влияние оказала на Володю Ксения Александровна, на его духовное развитие. Собственные Володины мысли и идеи, понятие добра и милосердия укрепляла она и помогала осмыслить их. Она была щедра душой, и рядом с ней человек чувствовал себя уверенней и спокойней. Она всегда помогала людям. Но делала это деликатно, чтобы не обидеть, не унизить человеческое достоинство. Хотя разве добро унижает человека?!
Да, бывают в жизни утраты невозвратимые, невосполнимые! О них помнишь всю жизнь!
А тем временем наступил 1966 год, месяц май. Володя с Ксенией Александровной начали серьезно работать над сценарием. Центральное телевидение утвердило тему. Они подписали контракт. И пошло самое трудное – изучение архивов в спецхране Ленинки, и в ЦГАЛИ, и дома у Ксении. Володя все больше узнавал Куприна, его судьбу, его неизвестные работы в газетах в эмиграции. Он прочитал никогда не издаваемый у нас «Купол святого Исаакия Долматского» — роман времени. Его письма удивляли тонким юмором и великолепным языком, живым, свежим, образным. Письма к близким друзьям, к жене, дочери… Известным людям. В результате Володе вдруг стало казаться, что он познакомился лично с Александром Ивановичем Куприным и беседовал с ним. Работа продвигалась. Появились первые интервью и статьи о будущем фильме в Париже. Русская Франция с интересом следила за успехами. В этот майский теплый день они с Ксенией Александровной поехали на пароходе по Москве-реке. И она рассказала Володе, как тяжело было быть эмигрантом в двадцатые-тридцатые годы, если ты не берешь французского подданства. И еще много об отце, о Париже, о Бунине, о Мережковском. Пароход все больше удалялся от Москвы, а они словно совершали путешествие в ее прошлое…
Владимир Оболенский и Ксения Куприна, работа над сценарием фильма "Мне нельзя без России"
Сценарий сдали. Его одобрили, и вскоре началась работа над телевизионным художественным фильмом: «Мне нельзя без России». Название родилось не сразу. Им стали строки из письма А.И. Куприна. Им повезло с режиссером. Это оказался тогда еще молодой Прошкин. Режиссер явно одаренный и человек интересный. Позже талант его найдет применение в кинематографе, и он станет известен по фильмам: «Холодное лето пятьдесят третьего» и «Ломоносов». По замыслу сценария и режиссерскому решению в фильме выстраивались два плана — художественный и документальный: Ксения Куприна как бы комментировала события в фильме и играла саму себя. Актеры не только несли образ (играли своих героев), но читали письма и газетные публикации тех лет. Приглашены были блестящие актеры, в основном из МХАТа. Муравьев играл Куприна, Кторов — Бунина, Бальмонта — Массальский, Мережковского — Топорков, Репина — Попов (Мхатовский). Действие фильма начиналось в дореволюционной России, потом революция, эмиграция во Францию, возвращение в Россию в 1937 году. Фильм вышел.
В России его заметили только зрители. Они стали писать письма. Остальным было некогда. Власти в это время создавали и отрабатывали новый миф о новом вожде — Брежневе и придумывали очередную фальшивку под названием «развитой социализм». Советские придворные писатели сочиняли очередную клюкву. Театры и кино тоже не отставали, штампуя всевозможные липовые поделки… И все жаждали наград за свой лакейский «труд». Началась охота за государственными премиями и геройскими звездами. Звездопад не заставил себя ждать. Много тогда появилось «героев» и «лауреатов». Да и сам вождь начал обвешиваться блестящими «погремушками».
А фильм заметили во Франции. Появилась хорошая пресса. Письма же русских зрителей, трогательные и добрые, были важнее официальных почестей. В тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году Ксения Александровна начинает работать над книгой: «Куприн — мой отец». Сначала Володя помогал ей в архивных трудах, т. к. часть материалов из сценария должны были войти в книгу. Потом она вся ушла в рукопись и примерно года два жила затворницей. В тысяча девятьсот семьдесят первом году в издательстве «Советская Россия» выходит ее книга: «Куприн — мой отец». Она имела огромный успех. Тысячи писем пошли к ней потоком. Люди благодарили и радовались. По случаю рождения книги Ксения устроила небольшой прием у себя дома. Тут были советские и зарубежные журналисты, некоторые актеры из театра им. Пушкина. Среди них ее подруга — прекрасная актриса Е.А. Головина. Потом книга стала библиографической редкостью. Надпись Ксении на книге для Володи напоминала о дружбе и годах совместного творчества.
Шли годы. Они продолжали дружить и общаться. Ксения Александровна интересовалась его жизнью и творчеством. Радовалась успехам, когда они были. Бывала в гостях. Они ходили гулять в Кусково, смотрели усадьбу графа Шереметьева, его коллекцию живописи, фарфора, майолики. Ксения рассказывала о потомках Шереметьева, живущих в Париже.
Владимир Оболенский и Ксения Куприна
Вместе радовались красоте и лету, и благоухающим цветам. Этот теплый июльский день особенно запомнился Володе. Ксения была то веселой, то грустной… что-то мучило ее. Он понял — это одиночество. Вдруг она тихо сказала: «Вы не заметили, Володечка, что народ-то наш беспробудно пьянствует. Похоже, его умышленно спаивают… А это путь к вырождению… Ужасно. Ведь русский человек такой талантливый, самобытный, умный. И доверчивый». Она вздохнула. Стояла тишина. Пышная зелень деревьев, зеленая гладь прудов и Шереметьевский обветшалый дворец навевали покой и благодать. Запел дрозд. Они молча слушали. Потом встали со скамеечки, и пошли смотреть статую Екатерины II. Граф Шереметьев воздвиг ее после посещения импе-ратрицей Кусково. В траве стрекотали кузнечики, а плывущие по небу облака отражались в воде.
Последние годы своей жизни Ксения Александровна жила особенно замкнуто, в полном одиночестве. У нее почти никто не бывал. Болезнь уже начала подтачивать организм. Бывали приступы невыносимой боли. Врачи скрывали от нее подлинный диагноз. А сама Ксения очень не любила, чтобы ее видели в таком состоянии. Даже те малочисленные друзья не могли придти. Она стеснялась и не хотела никому быть в тягость. Володя помнил, как долго уговаривал ее по телефону, желая помочь и подежурить у постели, когда она нуждалась в уходе. Ему не удалось сломить ее характер. Через день ее увезли в онкологический институт. Там в первых числах декабря 1981 года она скончалась. Он простился с ней у гроба на отпевании в церкви. Уже после ее смерти узнал, что в последние дни болезни прилепилась к ней какая-то авантюристка, простая грубая корыстная баба. И вся библиотека и архив А. Куприна попали в ее руки, и судьба оных неизвестна. Так же после смерти Ксении Александровны поразил его и гнусный пасквиль О. Михайлова, где он вылил ушат помоев на покойную. Хотя Володя знал, что она сделала немало добра ему. На отпевании из театра никого не было. Кроме ее подруги и соседки Е. Головиной.
Позже, в память об их дружбе и в знак уважения к этой замечательной женщине, не понятой и забытой в своем отечестве, Володя сделал телефильм о Ксении Куприной. Он вышел в эфир 3 мая 1990 г.
Так грустно и трагично закончилась жизнь Ксении Куприной в советской России.
Моя единственная сохранившаяся детская фотография. Мне здесь 8 лет.
Раннее детство в сознании Володи запечатлелось лишь отрывочными воспоминаниями. Ему запомнилась деревня Прошкино. Небольшая, всего домов двадцать. Из мужского населения в ней остались старики да дети. Соседняя деревня Середняки, побольше, километрах в трех. Зиночка Оболенская забилась в такую глухомань не случайно, подальше от властей и гепеушников. Она им не доверяла, по вполне понятным причинам, убийцы ее мужа вызывали в ней чувства омерзения и страха. А то, что мужа убили, она ощущала интуитивно. И часто видела его во сне окровавленного, босого... на снегу. Николай простирал к ней руки и повторял: «Они убили меня! Зиночка... Убили!»
Зинаида Николаевна просыпалась в холодном поту и плакала...
В Прошкино, как и в Середняках, ненавидели советскую власть, сюда сослали бывших «кулаков» с семьями. Конечно, они не были кулаками, а обычные середняки-крестьяне, имевшие скажем по две лошади и две коровы... Основной промысел здесь являлся охотой. Пушнину сдавали в зверосовхоз имени «Первомая».
Занимались скотоводством, да некому было работать, старики, женщины и дети — вот и вся рабочая сила. Советы душили крестьянина на корню и мучили поборами, якобы для фронта, хотя люди знали, сколько оседает в закромах местных властей. Хозяином избы, где поселилась Зиночка с сыном, был старик Никон, при нем жила невестка Дарья — жена сына. Сын воевал, а старуха накануне войны померла. Детей невестке Бог пока не дал. И старик полюбил Володю, словно внука. Жили впроголодь. Ели все, от жмыха до картофельных очисток. Зинаида Николаевна оказалась единственным доктором на всю округу. Решили открыть медпункт. Колхоз «Путь Ленина» предложил ей переехать к ним, это в десяти километрах от Прошкино, но Зиночка настаивала на медпункте в Прошкино. С ней вынуждены были согласиться. И потянулись из дальних и ближних сел больные.
Зимой, когда дороги заносило снегом, а вьюга свирепствовала по целым суткам, сидели дома, топили печь и радовались теплу. Однажды, в канун рождества, привезли из села Прохорова роженицу. Молодуха уже была без памяти... Медпункт находился в бывшем сельсовете (когда районы укрупняли, Прошкинский сельсовет перенесли в Середняки). Условий почти никаких, печь, стол, три железных кровати, аптечка. Хирургические инструменты Зинаида Николаевна привезла из Москвы. Медикаментов не хватало. И все же она решила принимать роды. Старушка Ефросинья Ивановна, санитарка при медпункте, все тщательно вымыла, прокипятила инструментарий, накрыла стол простыней. Случай оказался тяжелый, сердцебиение плода почти не прослушивалось, предлежание, похоже, ножками. Необходимо кесарево сечение. Операция началась в десять утра и закончилась в полдень. Ребенок закричал не сразу. «Слава Богу!» — вздохнула она. Родилась девочка. — Роженица улыбнулась. Слабость и бледность ее никого не удивляли. Она осталась в Прошкино под наблюдением врача. Старика, привезшего ее на санях, отпустили и велели вернуться через неделю. Первую ночь Зинаида Николаевна и санитарка Ефросинья ночевали в медпункте. Женщину нельзя было оставлять без присмотра. Володя упросил мать разрешить ему ночевать вместе с ними. Шли дни, роженица поправлялась. Девочку назвали Катей.
Володя узнал, что такое голод с начала войны. Чувство пустого желудка мучило его почти постоянно. Весной сажали картошку и другие овощи. Они спасали положение. Запомнилась самая тяжелая, первая зима. На следующий год стало легче. Огород дал хороший урожай овощей. Иногда крестьяне привозили скудные харчи в подарок доктору. Мать не любила ничего брать и делала это изредка, скрепя сердцем, только из-за Володи. Мальчик рос худеньким и слабым... Война, казалось, не доходила сюда. Электричества и радио не было, газеты привозили только летом, из-за дорог.
Деревня будто замерла в ожидании великих событий там, далеко-далеко, где шла страшная война. Мальчишки помогали по хозяйству и пасли скот, вернее, его жалкие остатки. Старики беседовали вечерами летом на завалинках и покуривали махорку. Правда махорка пошла дрянь. Петухи будили на рассвете сельчан... Косили сено и собирали грибы и ягоды на зиму. Трудовую повинность тут не отбывали из-за древности лет и малолетства. Зато все мужики-кормильцы ушли на фронт.
Из всего своего эвакуационного детства Володе запомнилось лишь несколько ярких картин... Вот одна из них. Зимний вечер, они с матерью едут в санях, возвращаясь из райцентра, куда ездили на базар за ржаной мукой. Мать повезла свое последнее золотое колечко с изумрудом. Обменяла на пятикилограммовый куль муки. Володя упросил его взять с собой. Когда они уже почти добрались до дому, и деревня показалась на пригорке, за ними погнались волки. Лошадь испугалась и понесла. Вылетев стремглав из леса, они очутились в поле, оставалось полкилометра. Мать закричала: «Держись крепче»... и дальше все замелькало и закружилось... Небо и земля... Володя увидел вожака стаи. Расстояние — метров двести. Желтые глаза волка горели. Шел пар от пасти. Казалось, вот-вот догонит и конец. Лошадь хрипела. Миновали овраг, и волки отстали. В деревню влетели вихрем. С трудом остановили лошадь. Володя, наконец, не удержался и вывалился из саней. Мать бежала к нему, боясь, что он разбился. На черно-фиолетовом небе засветились звезды. Володя вылез из сугроба и оказался цел и невредим.
Второе воспоминаниедетства сохранилось в памяти, как в тумане. Снова зима, ночь, и кто-то рвется в дверь. Говорят, воры. Ставни заперты. Старик Никон стоит с топором у дверей, а мать Володи на печке прижимает его к себе. В дверь колотят. Невестка, в одной рубахе с ухватом наперевес кричит от страха. Наконец, выясняется, что это однорукий Васька Минаев из Середняков по пьяному делу заблудился. Он недавно вернулся с фронта, и шибко переживает, что без руки. Его впускают, ругают. Потом разжигают самовар и дают чаю, чтоб согрелся, и вскоре он уже храпит на лавке возле окна, укрывшись ватником.
Самое сильное и тяжелое воспоминание — возвращение из эвакуации домой в Москву, без пропуска.
